Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Чем мы будем теперь.

— Ты спасла мне жизнь.

Мы взглянули на Диор, когда она заговорила. Бледные глаза на окровавленном Августине.

— Но та одна жизнь стоила тысяч других.

— И в конце концов, — ответили мы, — она спасла всю эту империю.

— Я всё ещё не знаю, как к этому относиться, Кастия.

— Не бойся. Бог в конце концов рассудит нас всех.

— Не всех нас, Эсани.

Те слова ударили нас в сердце, заморозив всё, что осталось от нашей крови. Люди вокруг нас вскрикнули в ужасе, хлад полз на нас, точно рассвет глубокозимья. И, обернувшись, мы нашли кого-то ещё холоднее за нашими спинами, улыбавшегося нам приязненно.

— Лишь тех из нас, кто настолько глуп, чтобы умереть.

Последняя Лиат содрогнулась, обхватив себя руками, будто в память о его хладе.

— Это был он, — сказала она. — Старейший из Железносердов. Зодчий мертводня. Он был облачён в ту же бледную шёлковую парчу, забрызганную теперь кровью и пеплом. И, хоть лик его и сохранял свою страшную красоту, мы увидели, что его плоть — неизменная, неуязвимая — была уже не безупречным мрамором, но в волдырях и трещинах, точно кожа, оставленная слишком долго на солнце. Он добрался сюда, сквозь ту пелену святой воды, через истерзанный войной город к её боку. И, хоть она и забрала его армию, её уловка не забрала его.

Чёрные глаза пали на Диор. Грааль отступила на шаг.

— Какая радость, — сказал Фабьен. — Что мы наконец встретились во плоти.

— Как, чёрт возьми, ты меня нашёл? — выдохнула Диор.

— Глаза, что шпионят за мной, видят и тебя. — Взор его пал на нас, улыбка угасла. — Ты не так мала и не так умна, как мнишь о себе, сангвимантка.

Нутро наше скрутило тогда. Восс, должно быть, учуял моего мотылька в своей командной палатке и как-то, через нас, учуял Диор. Из-за того ли, что я была его рода? Из-за того ли, что он был старейшей роднёй на этой стылой земле? Мы поняли тогда, что не имеем понятия о пределе даров Вечного Короля. Ни малейшего представления о том, на что это чудовище на самом деле способно.

Восс обернулся к Диор, бледная рука протянута.

— Идём со мной, дитя.

— За Грааль!

Развязанные взревели как один, серебряные клинки вскинуты. Они прошли с ней через ад, помните. Были спасены из него её рукой. Они нипочём не дали бы забрать её слуге того ада. И, хоть Диор и вскричала «НЕТ», всё же они ринулись — Каллумы, и Бойды, и Декланы, — верные до конца. Люди Филиппа ринулись с ними, имя их Принца и Бога на их устах. И всех до единого Фабьен Восс перебил.

Каждого. Одного. За другим.

Я никогда не видела такой силы. Мечи кололись о его кожу. Его руки рассекали плоть, точно воду. Двигаясь столь стремительно, что обманывал глаз. И там, где в одно мгновение стояло шесть десятков человек, храбрых и верных до последнего, теперь были лишь трупы, разбросанные по крыше дымящимися, кровавыми кусками.

Я вновь взревела Диор БЕЖАТЬ, и она взглянула через перила на брусчатку, четырьмя длинными этажами ниже. Глаза её метнулись к её павшим людям. К её храброму и пригожему Принцу, что ещё стоял. Слёзы замерзали в её ресницах, когда она извлекла серебряный кинжал из-за пояса. Сломанными ногтями я вскрыла свои почерневшие ладони, призвав ту малую кровь, что осталась во мне. Но он был на нас тогда, Боже, столь стремителен, столь силён.

Первый из Пятерых.

Создатель моего создателя.

Он был хорошим человеком, Принц Филипп. Храбрым человеком, и верным. Думаю, из него вышел бы лучший император, какого эта держава знала за поколения. Но, когда он шагнул вперёд, защищая девушку, которую любил не как невесту, но всё же любил, он запнулся, когда его серебряный меч раскололся о плоть Фабьена, и забулькал, когда обломок был вогнан назад — почти нежно — вверх сквозь рот и наружу из темени.

И безмолвно последний сын Дома Августин пал.

Мы ударили по Воссу, он шагнул в сторону, гладкий, как вода в мельничном пруду. Диор закричала в ярости и ненависти; окровавив свой клинок об изувеченную ладонь, она тоже бросилась на Фабьена. Без усилия Вечный Король остановил удар, поймав её запястье и притянув её близко.

— Какие чудеса мы сотворим.

Она ударила его, окровавленной ладонью по щеке, и от касания её святой крови пламя расцвело на той бессмертной плоти. Зыблющиеся иглы красного образовались в каплях, повиснув наготове в воздухе. Но с рыком он ударил её в ответ, свирепо, исторгнув ещё больше крови, его рука и лицо были теперь в огне. Удар был достаточно силён, чтобы сломать Диор челюсть, голова мотнулась назад на шее, и, лишившись чувств, Святой Грааль Сан-Мишона пала.

Мы взревели, бросившись на хребет Фабьена. Но мы ощутили его тогда, точно нож в нашем уме, занозу в нашей душе, видящего наши удары прежде, чем они падут. Обернувшись, он вонзил свою горящую руку сквозь наше изувеченное горло, утопив те святые языки пламени в нашей плоти. Схватив наш язык, он потянул, протащив нас мимо себя, сквозь железную балюстраду на краю крыши. И, вырвав и челюсть, и язык, он отправил нас лететь в бурю.

Мы падали.

Четыре этажа вниз, в то горящее облако святого пара.

Мы видели, как он скребёт своё лицо, гася пламя нашей кровью.

Мы видели, как он наклоняется поднять Диор с камня.

А затем мы разлетелись по швам.

XV

ПЛОД ПРЕДАТЕЛЬСТВА

БЫЛО ПОЧТИ темно, прежде чем я уразумел, что, чёрт возьми, случилось.

Взгляд Габриэля был прикован к тому берегу реки, к его сестре.

Лейтенант Матьё взял на себя тело Шарлотты, Лаки и прочих павших, начав мрачный труд подсчёта убитых. Но горстка парней в цветах Леона пошла со мной, когда я отправился на поиски Диор. Медленный хлад потрясения вползал в кости города, а литейня всё ещё горела жарко, тот благословенный пар катился теперь по тем улицам столь густо, что я не видел и на два фута пред своим лицом. Санктус у меня весь вышел, я был ещё слишком изранен, чтобы двигаться быстро или ладно, и было уже за полдень, когда Хоакин с товарищами нашли меня, плутавшего среди бойни в благородном квартале.